«Неодетая весна»

«Много в жизни своей я бродяжничал, — начинает свою повесть-путешествие М. М. Пришвин, — но в какое бы новое место ни приходил, везде мне хотелось построить тут себе дом и жить долго. Так я обыкновенно и приступал к изучению любого края, — будто бы я выбираю себе место, где бы мне поставить свой дом… Однажды я даже и купил себе домик в Загорске и прочно в нем устроился, но это вовсе не укротило мою врожденную способность строиться на каждом интересующем меня месте».

Не укротившись оседлостью в Загорске, автор устроил себе дом на колесах, то есть соорудил на кузове грузового автомобиля жилище «из двойной девятимиллиметровой фанеры» и собрался в путешествие. Домик на колесах получился вполне удобный, комфортабельный, теплый и соответствовал цели путешествия — пожить с наслаждением в лесной глуши «ранней весной, когда деревья еще не одеты», побродить среди «весны света и половодья», встретить новых, незнакомых людей и животных — и написать книгу своих впечатлений. Желание это — естественное, намерение — доброе, средства для осуществления желания — достаточные, не требующие от автора ни заботы, ни риска, ни особых усилий.

Рыдван на автомобильной повозке был готов; с отправлением в дорогу надо было спешить: «…оставался всего лишь месяц до полой воды, и коты уже всюду с криком лезли на крыши».

Чтобы использовать крепкий утренний наст и успеть добраться до «страны непуганых птиц и зверей», пора было выезжать. Кот на крыше торопил путешественников, последних же ожидали вдали непуганые птицы и звери. Скажем здесь, между прочим, что настойчивое, постоянное упоминание этой вещи — «страны непуганых птиц и зверей» — кажется нам самохарактеристикой испуганного человека; возможно, что у человека есть основание для испуга, возможно, что у него есть причина искать эту «непуганую» страну, созерцая с раздражением, страхом или в отвращении современный человеческий род. Но, несомненно, стремление уйти в «непуганую» страну, укрыться там хотя бы на время, содержит в себе недоброе чувство — отделиться от людей и сбросить с себя нагрузку общей участи, из-за неуверенности, что деятельность людей приведет их к истине, к высшему благу, к прекрасной жизни. Эту оговорку мы делаем не по отношению к М. М. Пришвину, а по отношению к философии ухода в страну непуганых птиц и зверей. Мы занимаемся здесь не осуждением, а лишь изложением своего понимания и впечатления.

Никто, конечно, не сумеет удержать человека в том его состоянии, в котором он пребывать не хочет, — да и удерживать не стоит. Дороги открыты для всех и во все стороны мира; вопрос в том, чтобы избрать дорогу, ведущую к цели, а не к бессмыслице.

Рассмотрим — является ли дорога в страну непуганых птиц и зверей тем путем, на котором хотя бы некоторые, пусть своеобразные, исключительные, люди могут найти свою судьбу, свое счастье и свое жизненное призвание. Эта дорога в страну непуганой природы является давней темой М. М. Пришвина; он давно зовет туда за собой читателей; посмотрим же, есть ли смысл и польза направляться туда вслед за писателем-путешественником.

Итак, автор приготовился на специально приспособленном автомобиле к путешествию в священную страну непуганых птиц. Это удобно, но немного комично; это напоминает сцену из американской жизни, когда зажиточные американцы на ройсах и паккардах едут в церковь. Но это пустяки.

В спутники себе автор берет своего сына, «красивого и задумчивого Петю», и Аришу, дальнюю родственницу жены, лицо которой напоминает работы Васнецова, Нестерова или даже Рублева, то есть у Ариши, хочет сказать автор, одухотворенное, строгое, славянско-византийское лицо; прежде такое постно-монашеское обличье имели «чернички» и «белички» — поздние девственницы из «черного» и «белого» монашествующего духовенства.

Шофер в подобной поездке недопустим. Ибо, говорит автор, «если даже и животные и растения посредством родственного внимания должны у меня стать своими, как же мог бы я взять в свою экспедицию чужого человека, шофера или фотографа, или охотника?»

А почему бы по отношению к «чужому человеку, шоферу или фотографу» не оказать того же родственного внимания, которое назначается исключительно для животных и растений? Ведь тогда бы и чужой человек мог быть обращен в своего. Те животные и растения, о которых идет речь, еще даже и не встречены: путешествие не начато. Нет, никакой человек автору просто не нужен; его цель, видимо, как раз в том, чтобы уехать от человека, а не брать его с собой. Сына и дальнюю родственницу еще можно терпеть, кроме того, помощники в экспедиции хозяйственно необходимы, одному невозможно управиться.

В этой детали открывается, быть может, вся философия нового произведения писателя, оттого мы на ней и остановились.

Путешествие началось. Экспедиция останавливается на ночлег. Автор отошел в сторону от машины-домика и «сел на горелый пень».

«От звезды к звезде, от созвездия к созвездию я проводил свои антенны, и мне кажется, получал какие-то небесные вести».

Это сказано серьезно. А далее сказано шутливо:

«— И слышал что-нибудь? — спросил Петя (относительно звездных антенн и небесных вестей. — А. П.). — Конечно. Слышал сообщения и в заключение: „Последние известия передавали Телятников и Фриденсон“. — Детский ум! — засмеялась Ариша. Так она всегда говорила, если что-нибудь у меня выходило смешно».

Смешно было тогда, когда автор был серьезен: когда он проводил антенны от звезды к звезде и получал небесные вести… Настроение автора мы можем понять, но высоко оценить благоговейно-лирический стиль этого места мы не можем. Мы не все можем. Например, мы не можем согласиться с Аришей, что у автора «детский ум» и что шутка его смешна. Для автора, вероятно, лестно было слышать такое поощрение от своей спутницы («детский ум», девственность сердца и всей натуры), нам же не требуются свидетельницы в пользу автора. Нам кажется, что писателю М. М. Пришвину недостает сатирической или хотя бы юмористической способности, как недостает ее и многим другим нашим лирикам, эпикам, романистам и повествователям. Эта способность нужна не для того, чтобы превратить лириков, скажем, в сатириков. Эта способность нужна для «внутреннего употребления», для контроля своего творчества, для размышления о предмете со всех сторон, для того, чтобы не впасть в елейную сентиментальность, в самодовольство и благоговейное созерцательство, в нечаянное ханжество, в дурную прелесть наивности и просто в глупость.

Без авторского же самоконтроля, без способности к юмору (ради того же контроля, а не ради юмора) получается следующее:

«Мы отделены от природы, в Москве каменными стенами, в Загорске… заборами, петухами и всей обстановкой… от входа лучей всего великого мира в душу людей… Здесь же (автомобиль с домом. — А. П.) стенка из девятимиллиметровой фанеры не задерживает лучей великого мира…»

Каменная стена, забор и фанера определяют степень проходимости лучей великого мира в душу людей. Мешают этим лучам также петухи, потому что они, очевидно, пуганые птицы и к природе не относятся.

Здесь, может быть, необходима не столько способность к юмору, сколько способность к размышлению или разуму. Разве есть разум в том рассуждении, что кирпичная стена на фундаменте отделяет человека от «всего мира», но фанерная загородка на резиновых колесах, наоборот, соединяет человека с миром; в последнем случае просто звукопроводность лучше. Но если сесть на траву безо всякой фанерной будки, то не проникнут ли лучи великого мира еще глубже в человека?..

Путешественники приезжают в край, где некогда охотился Некрасов, в край, описанный им в поэме «Мазай и зайцы». Экспедиция встречает земляка Мазая, великана, по прозвищу Пчелка. В главе, посвященной этой встрече, подробно изображаются все обстоятельства, при которых путешественники познакомились с Мазаем, необходимые и ненужные — с одинаковой точностью. Далее, как и сначала, все повествование состоит из небольших глав, развитых, вероятно, из записной книжки писателя. В этих главах описаны все события неодетой весны, свидетелем и наблюдателем которых был автор. Одна из лучших глав всей повести-путешествия — это «Жаркий час», XIX глава. В этой главе точная наблюдательность писателя наилучшим образом соединилась с его художественной энергией, с энтузиазмом любителя животных и растений. В главе изображен переломный момент — краткое время сокрушения зимы «весной света»:

«Всюду прыгали молодые деревья, сбрасывали с себя белые шапочки и белые простыни, раскачиваясь, шептались друг с другом, схлестывались, помогали стряхнуть последнее… Движение почти одновременное всех деревьев было так же удивительно, как в революцию движение тоже, казалось бы, постоянных, неподвижных, привычных мыслей о жизни. Глухой шум падающих снежных тел, шепот, скрип и треск со всех сторон, при полном отсутствии ветра, приводили, казалось, самую душу в движение…»

Глава «Серые слезы», равно как и глава «Воды», представляют собой небольшие стихотворения в прозе.

«Есть весенние серые слезы радости… когда их после долгой зимы в первый раз у себя увидишь на окошке».

Серые слезы, рабочие капли тающих снегов и льдов, пот трудящегося солнца — это открыто автором превосходно.

«В природе нет существ более близких мне, чем лесные ручьи… Как люблю я ранней весной думать, что слова мои, если только суметь вызвать их из самого сердца, тоже могут собраться в ручьи и прийти в океан жизни Всего человека».

Писатель, следовательно, понимает, что целью его творчества является «Весь человек» и конечное соединение с ним, однако в общей идее «Неодетой весны» эта цель не преследуется, это сказано здесь случайно и отвлеченно.

Как мы уже говорили, повесть-путешествие построена в виде серии небольших глав. М. М. Пришвин записывал в эти главы все явления и обстоятельства неодетой весны, и все случаи с его спутниками, и встречи с людьми — значительные и ничтожные, полагая, видимо, что все важно во время очередного весеннего сотворения мира. Описывается, например, пропажа Петиного башмака; описывается наступление муравьев, из которого явствует лишь, что муравьи суть существа «тоталитарные», усердные и бездушно-отважные, что известно, однако, уже давно; описывается блаженная возможность выпить чаю на «темнозорь-ке» после хорошего сна, когда кажется, «будто в сжатом моем кулаке находится какой-то чудесный театр, и по мере того как зорька разгорается, я разжимаю кулак и показываю на весь мир величайшее действие…».

Действие это заключается в движении весны по стране непуганых птиц и зверей. Автор описывает это движение первоначальной весны как натуралист и как поэт. Отсутствие внутреннего контроля (а может быть, излишний энтузиазм любителя природы) не позволило ему отобрать факты по их действительному достоинству, и повесть поэтому перегружена мелкими событиями, пустяковыми описаниями сугубо личных, интимных, претенциозных настроений. Это можно объяснить упоенной и упивающейся любовью автора к своему царству природы, царству «Дриандии», которое он хочет сберечь со страстной, плюшкинской скупостью и поэтому закрепляет образ своего царства на бумаге со щедростью, превосходящей поэтическую надобность. Утрата чего-либо в описании кажется автору утратой в натуре, но сердце его скупо от любви и расположения к «собственному царству», вследствие этого он собрал в свою повесть все, что открыл и заметил, создав из нее нечто вроде учетно-инвентарной ведомости по поводу наличия неодетой весны. С точки зрения натуралиста этот способ изложения хорош, с точки зрения поэта — излишне обилен. Два намерения автора — натуралистическое и поэтическое — перемежаются, скрещиваются в повести и мешают одно другому. Где берет преимущество поэтическое воодушевление автора, там получаются стихотворения в прозе; где автор работает как натуралист-наблюдатель, там появляются небольшие открытия из жизни животных и растений. И, наконец, где автор философствует, пытаясь сочетать поэзию, мысль и природу, там у него ничего не получается.

В чем философия новой повести М. Пришвина? Пришвин сам определяет ее словами Пушкина:

Но солнце понимается у Пришвина буквально, как светило на небе и как родоначальник всей земной природы. Человечество и его историческая деятельность несравнимы с деятельностью Солнца и его периферией — земной природой. Поэтому лучшим наставником и воспитателем людей остается природа, — причем природа, так сказать, в сыром виде, а не природа, превратившаяся в историю или культуру человечества и «искаженная» последним.

Истинный, бессмертный ум следует Солнцу, ложная же, зазнавшаяся мудрость людей померцает немного и сотлеет в ничто. Мы не будем здесь оспаривать такую «философию», потому что в ней нет ничего, кроме ребяческой игры в мысль, игры, мешающей писателю стать мудрецом, так же как превращение всего «царства природы» в некую свою духовную, но «единоличную» собственность есть ребячество автора, мешающее ему быть высоким художником в данном произведении.

Однако в этой натурфилософии, кроме ее лживости, есть одно частное, специальное свойство. Человека в глубину природы может увлекать его естественное инстинктивное чувство родства с нею, интерес к гигантскому, вековечному и ежедневно увеличивающемуся опыту жизни несметного мира животных и растений. Это простое, «нефилософское», но истинное и доброе чувство. И в ту же природу можно уйти по-монашески, чтобы спастись в ней, как в скиту, от человеческого общества. Это уже философия, и философия социальная, а не философия натуры. В таком отношении к природе скрывается своя социология. Причина происхождения такой социологии заключается в несовершенстве человеческого общества; носителями же этой социологии являются наиболее эгоистические личности, не желающие преодолевать в ряду со всеми людьми несовершенства и бедствия современного человеческого общества, ищущие немедленного счастья, немедленной компенсации своей общественной ущемленности (лишь кажущейся им благодаря развитому эгоцентризму своей личности) — в природе, среди «малых сих», в стороне от «тьмы и суеты», в отдалении от человечества, обреченного в своих усилиях на заблуждение или даже на гибель, как думают эти эгоцентристы. И вот такой человек искусственной походкой уходит в природу и начинает там заниматься ребячеством, пока сам не рассмеется, если он умен.

Нет, мы оценим «страну непуганых птиц» и сохраним ее, но смысл нашей жизни находится среди людей, а не среди животных и растений.

Из такого «философского» материала, естественно, не могло получиться высокого художественного произведения даже у такого одаренного поэта, каким является М. М. Пришвин.

На все наши рассуждения автор может нам ответить, что через природу, через ощущение «лучей великого мира», он ищет пути к открытию возвышенного образа нового человека. Тогда мы обращаемся к писателю с просьбой — пройти этот путь как можно скорее. И еще одна просьба, если она уместна, — любому писателю не следует быть окончательно убежденным в том, что он все знает, иначе он утратит способность к пониманию.