14 Красных избушек

Здравствуйте, товарищ. Когда прибывает поезд с границы?

Экспресс «Могучая птица» должен прибыть через две минуты. По сведениям диспетчера, опаздывает на четыре минуты, но я думаю — механик нагонит.

Я с вами согласен: теперь в работе транспорта наступила должная четкость!

Транссоветский экспресс «Могучая птица» Столбцы — Владивосток прибывает на первую платформу! В литерном люкс-вагоне следует господин Иоганн-Луи-Эдвард-Хоз, почетный член Стокгольмской академии, Председатель Комиссии по разрешению мировой экономической и прочей загадки при Лиге Наций. (Глядит на часы на своей руке). Опоздание: полминуты! Механик — товарищ Живаго!

Знаю, знаю… Ну конечно же, знаю! Я уже забыл, чего я только не знаю. Русский, индусский, мексиканский, еврейский, астрономию, психотехнику, гидравлику… Мне сто один год, а вы — мальчик (раздражаясь все более) — вы мальчик! — осмеливаетесь со мной говорить по-французски.

Простите. Спутница ваша также потрудилась над русским языком?

Мальчик! Не раздражайте моего духа на этой раздраженной земле! Интергом, скажите ему по-русски ваши пустяки.

Долой антискирдовальное настроение!

Как? Что такое? Отличница, вы знаете по-русски лучше меня?! Повторите сейчас же: вы ж видите — мучаюсь.

Долой антискирдовальное настроение! Я читала газеты Советов, я выучилась. Антискирдовальное настроение — по-русски — это печаль. Это аннюи, это не социализм.

Это сверкающе!

Вы ошибаетесь: это блестяще.

Пардон, блестяще!.. Что я такое, если стал забывать чепуху?.. Мальчики, девочки, дети, дайте мне трость из могильного креста, чтобы я мог уйти на тот бедный свет!

Вы, дедушка, контр-дурак.

Как? Что такое?

Вы контр-дурак: значит — умница.

Не известно, Интергом.

Поздравляю вас с благополучным прибытием. Желаю вам счастливого путешествия по этой самой великой и пока еще самой чуждой вам стране.

Самой чуждой?! Ошибаетесь: все страны для меня одинаково чужды и бесприютны. Благодарю вас.

Приветствую вас, господин Иоганн Хоз, великий философ слабеющего капитализма, блестящий мастер оппортунистических ухищрений, и желаю вам…

Стать младенцем, дошкольчатником (пионером, милым другом нового света).

Верно лишь отчасти. (Хозу). Приветствую вас в еще неизвестной гигантской стране — от имени трудящихся людей, делающих счастье и истину себе и вам. Мы счастливы встретить вас в своем общем доме!

Сомневаюсь, чтобы вы были от меня счастливы.

Я никого еще не делал веселым и счастливым. (На Интергом.) Вероятно — только ее.

Да, Иоганн, от вашей любви я ужасно счастлива!

Знаю, знаю… Вы же вперед женщина, потом человек.

И вперед, и назад — я всюду женщина.

Вы контр-умница, Интергом… Ах, мадемуазель девочка, мне давно уже надоело жить в своем организме, в этой жизни, в тоске текущих фактов: дайте мне молочка! Мне скучно, мадемуазель, от сознательных чувств… Молочка!

Кушайте, дедушка, вы не волнуйтесь, вы не думайте: у вас так слаб желудок… Ну ради бога, дедушка, не оставляйте капель на дне, я вас люблю.

Теперь чего-нибудь химического, едкого.

Вот — неизвестно что… Что-то химическое, невкусное такое.

Давай его, мне надо глотать! (Берет таблетку из рук Интергом и глотает. Затем враз обращается к Приветствующему деятелю.) Где здесь социализм? Покажите его сейчас же, меня раздражает капитализм.

Отдельные элементы нашего строя я вам в состоянии предъявить немедленно… Пожалуйста! Сейчас же направо будет комната матери и ребенка…

Благодарим вас. Предъявите нам, ради бога, комнату для самых бедных старичков и что они там делают!

Простите: она ремонтируется…

Не спешите, Интергом. Здесь нет старичков, здесь люди умирают вовремя. (К Приветствующему деятелю.) Вождь, товарищ, остановите ремонт комнаты старичков: она у вас будет пустая.

Я преувеличил, господин Хоз. Этой комнаты у нас нет.

Не смущайтесь: я знаю, что вы понемногу (бормочет невнятно), но ведь мы вовсе подлецы. Компривет! (Ко всем спутникам.) Товарищи, подумаем так. У них есть комната матери и ребенка — это пустяки. У них мало стариков и нет для них комнаты — это успех. Не ошибаюсь ли я, господа?

Привет! Доблесть! Ажур! Гут! Принципиально! Мерси!

Вы глубоко ошибаетесь, господа! У нас есть лозунг: «За здорового советского старика! За культурную, еще более плодотворную старость!». Прочитайте! (Показывает на лозунг на стене.)

Иоганн, большевистские старички тоже любят женщин, как ты?

Сомневаюсь.

А если они догонят и перегонят?

Тогда ты уйдешь к ним, а я женюсь на юной комсомолке — моложе тебя.

Это ужас, Иоганн!

Это моя техника, Интергом. Вы ее знаете?

Ах, вполне Иоганн. Мое тело прогрессирует от вашей страсти.

Оно и увядает также, Интергом. Я говорю о вашем теле. А мой опыт приобретает рациональность.

Господин Хоз, вас ожидает наша страна.

Да, да — сейчас мы отправимся в русское пространство, на воздух, в зеленую рощу, на колхозную печку нового мира, в природную чепуху!..

Господин Хоз, для вас давно заведены моторы. Разрешите узнать ваш курс!

В безвестность истории, в Азию, в пустоту Востока… Мы хотим измерить светосилу той зари, которую вы якобы зажгли.

Могу я узнать у господина всемирного мыслителя его точку зрения на какой-либо всемирно-исторический предмет?

А вы кто такой — вы трудящийся?

Я прозаический великороссийский писатель Петр Поликарпыч Уборняк. Я надеюсь, что вы знаете мои книги: «Бедное дерево», «Доходный год», «Культурнейшая личность», «Вечно-советский» и прочие мои сочинения?..

Не надейтесь: я не знаю ваших книг.

Народам известна моя международная деятельность по обороне моей родины…

Простите мое невежество. В чем выразилась эта ваша деятельность?

В момент угрозы интервенции со стороны Англии — я женился на знаменитой англичанке. В эпоху японской угрозы — я обручился с японкой из древнего рода.

Благоразумно. Интервенция, как известно, не состоялась — ваша заслуга неоценима. Но на ком вы женились в гражданскую войну?

На образованнейшей дочери почтенного русского генерала.

Отлично. Вы, господин Уборняк, совсем неглупый человек — для дураков.

По добрейшему обычаю моей родины, по сердечнейшему дружелюбию нашей наиблагороднейшей и наиблагодарнейшей отлично-превосходной страны — разрешите обменяться поцелуем, дабы получилось у нас это культурно и исторически!

Поцелуйте вон ее в щеку. Она заведует моими чувствами.

Вам, господин Хоз, желает представиться еще один писатель: господин-гражданин Мечислав Жовов и Геннадий Фушенко.

Скорее, пожалуйста. Мне нужна действительность, а не литература.

Иоганн, отчего у него лицо счастливого корнеплода? — я забыла его по-русски.

Это российский овощ, мадемуазель.

Тыква! Какой овощ?! Эх ты, Мордовцев, камо грядеши!

Счастливая тыква!

Он говорить не может: у него десять человек иждивенцев. Но он вам рад.

Господин Хоз, я член правления. Я пишу рассказы из турецкой жизни…

Может быть, господин Хоз выскажется более научно о цели своего путешествия в страну строящегося социализма?

Научно?! Не раздражайте меня! Я приехал сюда веселиться, я еду по пустяку!

Вы ошибаетесь, господин Хоз. У нас в стране, на одной шестой суши, где…

Господин Хоз, я…

Не притворяйтесь серьезными, господа. Вам хочется рассмеяться в своей стране, а вы стараетесь мыслить! Смейтесь и сочувствуйте!

Господин Хоз! Я орга…

Хорошо. Пишите рассказы. Играйте в свою славу.

Какое бедное творение природы!

Мы не богатые… Где тут уйти на Казанский вокзал — мне нужно ехать в пустыню.

Как тебя зовут, божье созданье?.. Куда ты спешишь отсюда, советское дитя?

Я не дитя, я председатель пастушьего колхоза «Красные избушки». Я еду домой на Каспийское море.

Какое чудо жизни — ребенок правит деревенским царством! Откуда же ты едешь, беззащитная моя?

Я не беззащитная — у нас колхоз, у меня муж в Красной Армии. Я в Ленинград ездила, библиотеку в премию получала.

Товарищ председатель, сколько у вас обобществлено хозяйств? Не активничают ли кулаки? Нет ли мелких прорывов в организационно-хозяйственном укреплении? Не нужно ли срочно послать в ваш колхоз ликвидационно-прорывочную бригаду писателей? Я член культбригады…

Писателей?.. А они умные?.. У нас четырнадцать красных избушек. У нас не было чтения, все уж прочитали, у нас в колхозе читают вслух по ночам. Лампа горит, стекло треснуло от огня, а я читаю, и все думают около меня, а кругом темно, слышно, как шумит Каспийское море. Книги все прочли, стали неинтересны, нам было скучно жить с одним своим умом. Мне дали тогда в премию библиотеку, что я трудодни прекрасно сосчитала. А книги хотели прислать, только не прислали — все нет и нет: у бюрократизма не болит социализм. Я поехала сама, взяла и везу — не знаю теперь, где Казанский вокзал, где билеты берут без плацкарта.

Вот перед вами, господин Хоз, небольшое существо социализма.

Огромное, дорогой мой. Весь божий мир скрылся в этом бедном существе. (К Суените). Дайте мне вашу руку, счастливая моя!

Плюньте лучше. У меня рука сейчас грязная. Руками ведь не целуются, а только работают и обнимаются.

Она санминимум проходила.

Да, я санитарка и детей умею принимать.

А рожать вы не пробовали?

Успела уже.

Хотите одеколона для рук?

Так себе. Не хочется. Где Казанский вокзал?

Разрешите я вам билет возьму вне всякой очереди?

А разве можно? Там люди в очереди стоят, это против закона, я за кило пшена людей наказывала.

Можно, голубушка. Он возьмет без очереди. Он и живет без очереди — его очередь давно прошла, а он живет себе по-культурному! Геня, давай поцелуемся!

Давай, Петр Поликарпыч!.. (Целуются.)

Хотите молока?

Я в колхозе его пила. До свиданья. Я пойду в очередь билеты покупать — боюсь, не достанется. Чего те двое целовались? — неприличные какие!

Погодите… Я еду с вами — разрешите пожилому человеку!

Вы старый. У нас лесу нету: если умрете — гроб не из чего делать. Мы вас в песок положим.

Я согласен. До свидания, господа! Пишите сочинения, приветствуйте, встречайте поезда дальнего следования, будьте здоровы!..

Иоганн! А где же я буду жить? Иоганн? Здесь чужая страна, я умру без тебя, Иоганн!

Ну, дальше что? Ну, раздражай, раздражай меня! Выпускай из тела пустяки!

Иоганн, ты исчерпал своей любовью всю мою молодость…

Да, исчерпал. Я же мужчина, Интергом!

Не бросай меня сразу! Выпей своего молочка, съешь чего-нибудь химического — уйдем в отель, забудемся… Возьми меня в пустыню, я засохну по тебе в Европе. (Плачет).

Умирают от любви и живут в пустыне — только ангелы. Интергом… Ты женщина, ты в пустыню не поедешь. Сегодня же ты будешь улыбаться…

Старичок, там во все колхозы поезда уйдут. Мы останемся.

Сейчас. Сейчас все организуем, бедные мои!

Где же ты станешь пить молоко, есть порошки и пилюли? Кого ты будешь теперь любить? Я изучила тебя, я чувствовать привыкла, а теперь надо забывать!

Я его буду кормить из своей сумки. У меня сухари и корки есть.

Господин писатель! Интергом — голландская фламандка, хотя и родилась в России. Я считаю полезным улучшить нравственно-политические отношения между вашей родиной и Голландией. Возьмите Интергом под вашу любовь и покровительство. Сделайте одолжение голландской королеве!

Ах, Иоганн! Я так грустна сейчас! Ну поцелуй мне руку!

Успокойся, Интергом: ты знаешь, что жизнь все равно несерьезна. Прощай, мое бедное тело! (Целует Интергом в лоб и оставляет ее, отходя к Суените.)

Сударыня, разрешите предложить вам культурную дружбу и гостеприимство! Мой дом открыт всей Европе!

Пойдем скорее, дедушка, в нашу деревню, у меня ребенок там плачет.

Пойдем, божье созданье. Дай мне сухарик пососать из твоего мешка.

После. Сядешь в вагон — тогда и будешь трескать.

Господин Хоз, вас ожидает «Бьюик». Мотор все время горячий, машина дежурит для вас.

Остановите его. Я начинаю теперь согреваться сам — моторы пусть остынут.

Вы отлично и серьезно заживете у меня в доме, моя славная и милейшая госпожа Интергом.

Ах, вы моя голландка! У вас же чудесная гидротехническая родина! Мы с вами романы будем писать и — очерки! У меня дома собака Макар есть, вот зверь обрадуется вам!

Да, господин Уборняк, я люблю романы. И Макаров я тоже люблю — они мне нравятся!

Голубушка, дайте мне попить этого хозовского молочка!

Ну, пожалуйста!

Культурная была привычка у этого научного старичишки!.. Послушайте, превосходнейшая моя, как же вы жили с этим ветшайшим старичком?..

Ах, господин Уборняк, жизнь ведь так несерьезна!

Не слышно никого. Чучело какое-то поставили — должно быть, людей не хватает!.. (Краткая пауза.) Мы дошли, дедушка… Ты видишь — это наш пастуший колхоз. Мы здесь овец кормим и рыбу ловим понемножку. Давай переобуемся в чистое.

У меня нету ничего чистого. Я так посижу и отдохну от своего умозрения.

Ну, посиди, поскучай, а потом ночевать на печку пойдешь.

Кто там заплакал у вас, в ваших социальных полях?

Это наши дети играют в яслях.

А я слышал, что плачут.

Напрасно ты слышишь.

Вот опять тоскует чей-то мелкий голос.

Это один мой ребенок плачет — он по мне скучает, он родную мать давно не видел… Отвернись, я соски свои оботру — сейчас пойду кормить его грудью. (Обтирает соски на своих грудях. Хоз глядит на грудь Суениты не отвернувшись.) Ты видишь, как молоко скопилось!

Вижу.

Напрасно ты видишь.

Устал я шагать по неопределенной земле! В цветах, в слезах и пыли живут люди, а я, старик, нахожусь при них свидетелем. Чем же это все кончится, бедные мои?

Ну что, дедушка, понравился тебе наш эсесер? У нас ведь все может случиться, чего только захочет наше сердце!.. Что ты говоришь — кончится?

Да, мне ваш эсесер понравился: кругом противоречия, а внутри неясность… Я говорю: когда же кончится наше дыхание в этом пространстве и мы обнимемся в общей могиле! Когда же, девочка?

Мы — никогда, а ты скоро: ты же дедушка — старичок, ты сохнешь уж! (Переобувшись, вставая.) Ну — обутка готова… (Кричит в колхоз.) Антошка! Ксюша! Дядя Филя… Мы пришли! Ксюша, неси мне моего мальчика скорей! (Более тихо.) Я соскучилась вся… (К Хозу.) Дедушка, ступай на колхоз, там на печку ляжешь, у кого топилась, и там накормят тебя. Когда я приберу горницу, я тебя позову.

Кормиться я не люблю. У вас есть что-нибудь химическое?

У нас колхозная аптека в ящике есть. Съешь порошок.

Пойду съем. (Уходит.)

Скорей бы только его увидеть. Маленькое, теплое тело, и всегда оно пахнет вкусным чем-то… Почему так тихо стало в колхозе!.. (Зовет.) Ксюша, Ксюша! Неси мне моего мальчика! (Всюду тихо. Краткая пауза.) Скоро я еще рожать буду — мне так нравится, когда из меня выходит что-то горячее, жалкое и плачущее такое, бедный комок моей жизни. (Зовет.) Ксюша!.. Где же кто-нибудь! Где мой ребенок и весь колхоз?

Здравствуй, товарищ председательница! С прибытием тебя, с достижением здоровья и с прочими делами успеха! (Подает руку Суените.) Видела в центрах-городах хороших наших людей, передала им наше почтение или промолчала?

Передала.

А как их здоровье?

Ничего. Они велели тебе сказать — пусть побольше трудится, поменьше брешет на руку врагу.

Да неужели же, Суенита Ивановна? Иль им и про меня донесли сводку настроения? Ну, теперь я громыхну! Теперь я вполне — всеми костями своими!

Дядя Филя! А в колхозе что — траву всю собрали? Я шла — стогов не видела! Свезли нашу заготовку в Союзмясо?

Не управились еще, Суенита Ивановна!

Что же вы, черти! Я же вам наказывала! Ты чего глядел? На что мы тогда государству нужны? Пусть лучше тут море будет, а не люди: в море — рыба…

Море?! Вопрос этот интересный, Суенита Ивановна… Каких-то ты жизненных книжек нам привезла?.. Когда будешь население знакомить?

Где Антошка? Ксюша куда девалась?

А они побираться по морю пошли — мертвую рыбу по берегу искать, а Антошка даже лопух приступал жарить и лепешки печет из овечьего желудочного добра. Нам харчиться нечем стало: баранины нету.

А овцы наши колхозные?! Дядя Филя! Ход диалога начинает ускоряться и ускоряется все более.

Ты слушай меня, Суенита Ивановна… Я как общественность, я от лица всех самых ударных и сознательных… Ты только слушай меня: я тебе наговорю реально, убедительно в высшей степени — тут бантик был…

Какой бантик такой? Говори мне скоро!

Я тебе говорю сокращенно, арифметически, вроде Совнаркома и Цекубу: бе-а-не-те-ке — белогвардеец-антиколхозник! Федор Кирилыч Ашурков — бантик! Ты его еще раскулачивала перед второй большевистской, и он теперь явился…

Ты убил его?

Нипочем! Это он меня треснул трижды по горбушке, а Антошку они сапогами мяли, кирпичами по сознанию в голову били, — но ведь кирпичи-то мягкие, они же без обжога, они саманные, и Антошка воскрес без ущерба…

В голову по сознанию?! А вы что здесь сознавали тогда?

А мы сознавать не поспевали, Суенита Ивановна, — их цельных семеро бантиков было! Они из темной степи пришли, а у берега наш колхозный корабль рыбачий стоял — «Дальний свет». Тут же мы с Антошкой находились — весь гурт гнали купать от паразитов, всю сумму нашего имущества, а прочий народ бродячий колодезь рыл вдалеке — не видать и не слыхать!..

Ну скорее! Ты говоришь так долго, как будто молчишь!

Они гурт наш овечий на корабль колхозный загнали — один баран только остался, а избушку живьем на берег уволокли, вместе с оконными стеклами, и на баркас погрузили, а потом уехали в испуге на парусе… Случилось ужасное явленье упущения!

А солонина, а хлеб где наш общий, который в мешках залатанных лежал? Говори мне враз!

Враз я не могу — мне психа в горле мешает. А солонина, а бедняцкое зерно наше, которое в мешках залатанных лежало, тоже в море на баркасе нашем поплыло — на тот берег империализма…

А почему же вы кулаков побить не могли? У тебя револьвер есть! Значит, вы за них стоите? Кто трус, тот теперь подкулачник! Вы мелочь — сволочь, ничуть не большевики! Проверить всех надо, чтобы сердце у каждого биться стало, а не трусить!..

Да то нет, что ли? Конечно, проверить надо! Культработа мала среди нас, вот что я тебе скажу. А револьвер вынимать опасно было — его отымут!

Ксюша!

Ау-у!

Это ведь трагедия!

Суня моя приехала…

Ксеня! Как же вышло? Почему избушка наша пропала, всех овец уворовали, дети плачут?.. (Пауза: подруги стоят обнявшись.) Там старик явился со мной — пускай кормят его на мои трудодни.

Сказала уж, травяную тюрю сидит хлебает, два порошка из аптеки съел.

Вкусней тюри у нас ничего нет?

Нету. Бантики уворовали все.

Ксюша! А ты все время кормила моего ребенка, у тебя не пропадало молоко?

Не пропадало.

Ну принеси мне его поскорей, я сама его хочу кормить, а то груди распухли.

Горюй по ним, Суенита: у нас с тобой нету детей!

А как же нам быть-то? А почему ты не горюешь?

Я своего отгоревала. (Теряя сдержанность.) Немило мне, жутко мне, ветер качает меня, как пустую, я в бога верить хочу!

Ксюша! Бога нету нигде — мы одни с тобой будем горевать… (Томясь и сдерживаясь.) Что же мне с мукой моей делать теперь — ведь нам жить нужно и жить неохота!.. Куда вы закопали моего мальчика?

Суенита Ивановна, ты разреши мне, чтоб я выразился наконец! Я все знаю, я давно стою наготове!

Дядя Филя, зачем вы колхоза не сберегли, зачем вы ребенка моего схоронили?..

Как так схоронили?! Ничто! Ты не плачь по нем, не горюй, наша умница, он плывет сейчас спокойно по Каспийскому морю — в руках классового врага!

Не тревожьте меня! Дядя Филя, где наши дети?..

Нет никакой информации!.. Ты слушай меня! Бантик Федька Ашурков, когда напал на наши избушки, так он сперва не расчухал добра — и поволок одну избу к берегу. А в избе той наши ясли были, и там спали на религиозный грех, — будь он проклят! — твой мальчишка да Ксюшкин сосунок. Я тут бросился на банду, но меня ударили какой-то кулацкой тяжестью, я так и сел на свой зад: спасибо, хоть сесть на что было…

Дядька Филька, почему же ты детей не отнял у них?

А что дети? Я овец старался отбить — не детей. Дети — одна любовь, а овцы — имущество. Ты детей тоже не переоценивай, ты баба не слабая — нарожаешь!

Уйди прочь от нас!..

Ксюша! Наших детей несут!

Колхозницы с берега ворочаются. Боятся теперь дома ребят оставлять — с собой таскают, а ребята от голода орут

Принеси мне чужого ребенка, я кормить его буду и ночевать с ним лягу потом. Возьми у Серафимы Кощункиной…

Ну, ты очень-то не блаженничай! Сейчас принесу… (Уходит.)

Антоша! Антошка!

Дай и мне управиться! Я близко нахожусь — в пределах!

Благодарю вас за гостеприимство. Я вкусно напитался какой-то пустынной травой.

Непочем. Завтра барана будешь есть. (Зовет.) Антошка!

Обожди: я ветер смерю. Воздушные пути республики должны быть безопасны!

Давай чужих кормить, а то молоко в голову бросится, от горя помрешь. (Уходит, баюкая ребенка.)

Почему у него такое скучное лицо? (Дает ему в рот свою грудь.) Он не сосет молока из моей груди!

Положи его на землю, Суенита. Твой ребенок, наверное, хочет умереть.

Он один останется — на всем свете, без нас и без жизни!

Не тоскуй, Суенита. Ты зачала его, шутя, веселясь и задыхаясь, зачем же раздражаешь теперь? Это несерьезно… Что тебе один ребенок? Ты качаешь в своих бедрах, как в люльке, целое будущее человечество. Подойди ко мне!

Я не слышу тебя, старичок. Мне трудно сейчас.

Антошка! Бери коня. Скачи в район к телефону и — кричи в ГПУ на Каспийское море. Чего раньше не гнались за кулаками?

Съедобную пищу из всякого брачного праха организовали: нервничать некогда было! Тем более все равно бдительность на границах у нас сугубая — никто не уплывет!

Аэроплан летит! Антошка, пускай он спустится, мы на нем кулаков догоним

Спущу! Я враз спущу! Никогда на машине не летал! Великая техника, все сердце гремит, так и хочется крикнуть — вперед!

Ты сигналов не знаешь?

Я член Осоавиахима. Я зажгу костер и пущу дым государственной опасности, а тебя надо арестовать: ты мой ум рассеиваешь!.. (Исчезает.)

Спит твой ребенок.

Спит мой мальчик. (Укрывает ребенка и кладет его в сенях на лавку.) Все теперь спят — на земле и на море. Только один далекий ребенок кричит сейчас на нашем маленьком корабле… Он меня зовет, он без защиты там! Я в воду брошусь, я уплыву к нему в темноте…

Не шуми, девочка, наша судьба беззвучна. (Обнимает Суениту и склоняется около нее.) Я тоже плакать с тобой хочу и тосковать около твоей нищей юбки, у пыльных ног твоих, где пахнет землею и твоими детьми.

Целый век грусти я прожил, Суенита. Но теперь я нашел твое маленькое тело на свете, теперь я тоскую по тебе, как бедный печальный человек. Я хочу смирно зарабатывать свои трудодни.

А ты живи с нами до смерти в пастушьем колхозе и радуйся помаленьку. Пойдешь в район и сдашь курс счетовода.

Промчался в высоте без остановки! Но я еще подкараулю: они летают тут часто по великому маршруту. Буду ходить и сигналы жечь из огня всю ночь! (Уходит.)

Жульничество! (Маленькая пауза.) Какое всемирное, исторически-организованное жульничество!.. И ветер, дескать, как будто грустит, и бесконечность обширна, как глупое отверстие, и море тоже волнуется и плачет в берег земли… Как будто все это действительно серьезно, жалобно и прекрасно! Но это бушующие пустяки!

Дедушка, с кем ты напрасно разговариваешь?

Ах, девочка Суенита, это жульничество! Природа не такая: и ветер не скучает, и море никого никуда не зовет. Ветер чувствует себя обыкновенно, за морем живет сволочь, а не ангел.

Никто не летит. Одна тьма на свете и море шумит.

А почему вы такой умный? Может, вы тоже — так себе старичок?

Я не умный. Я жил сто лет и знаю жизнь от привычки, а не от ума.

А кто такие жулики, почему их не расстреливают, чего они думают?

Они думают, как и я: мир существует по поводу одного пустяка, который давно забыт. Они обращаются поэтому с жизнью, как с заблуждением — беспощадно… Дочка, иди я тебя поцелую в голову.

Почему?

Потому, что я тебя люблю. Мы ведь оба обмануты… Не раздражай меня! Когда два обманутых сердца прижмутся друг к другу — получается почти серьезно. Тогда обманем мы самих обманщиков.

Не хочу.

Почему не хочешь?

Не люблю тебя.

Молочка! Дай мне молочка! Где моя Интергом?

У нас молока для тебя нету — детей надо кормить… Иди, дедушка, трудодни считать — я запуталась.

Иду, девочка. Займемся пустяками для утомления души

Это не пустяки. Это наш хлеб, дедушка, и вся революция.

В воздухе никто не летит! Буду инвентарь проверять. Надо стараться что-то делать. (Уходит.)

Где мои очки? Где, ты говоришь, вся революция?

Очки ты у своей любовницы в сундуке оставил. Ты в одних штанах к нам приехал, без куска хлеба. Вот очки нашего пастуха лежат — носи теперь их… (Меняясь.) Слушай, дедушка Хоз!

Опять мне скучно стало. Сердце мое болит и телу жить становится стыдно.

Ничего: твое тело неплотно сидит на твоей душе, оно потом прирастет. (Надевает очки с жестяным оборудованием, увязывает их за ушами, садится на место Суениты и читает ведомости.) Зачем считать? Ну зачем считать цифры, когда все в мире приблизительно?.. Суенита, полюби меня своим печальным бессознательным сердцем — это единственная точность в жизни.

Наоборот: я вас люблю сознательно!

Сознательно!.. Сознание — это светлый сумрак юности перед глазами, когда не видишь пустяка, господствующего в мире.

Сознание — это ум. Раз не понимаешь, то молчи.

Сознательная моя… Я рад, когда не понимаю.

А я тогда скучаю… Считай скорее… чтобы к утру была раздаточная ведомость: ты мне расчет с колхозниками задерживаешь! Чтобы все было ясно каждому — нам неясности не надо… Я скоро вернусь! (Берет закутанного ребенка с лавки и идет с ним.) Холодно стало, пойду согрею его, где печка топилась. (Уходит.)

Мне все ясно. Но я хочу неясности. Неясность! Я давно потерял тебя и живу в пустоте ясности и отчаяния.

Пусть они будут счастливы приблизительно! Все равно — всякий счет и учет потребуют потом переучета. (Пишет по ведомости.) Прохору Берданщику — десять килограммов: ты, Прохор, траву собирал без усердия, к Советской власти относишься косо. (Ксении Секущевой.) Хороша ты, Ксения, божье дыхание, наживай себе силу в тело — тебе сто килограммов баранины, не считая шерсти. Антону этому — Антошка! — тебе целый центнер: ешь говядину! Ты траву сеял посредством ветра, два колодца вырыл — оба сухие стоят, ты море меришь для Академии наук, спектакль поставил о топоре и добился уяснения хозрасчета всеми колхозниками… Летит там аэроплан или нет?

Нету ничего — тьма, пустые стихии шумят!

Скощу! Скощу! Скощу со всех наполовину. Шестнадцать лет с коммунизмом возятся, до сих пор небольшой земной шар не могут организовать. Схоластики! Я штрафовать вас буду!

Штрафуй нас, товарищ всемирный академик! Бей трудоднем по психозу масс!

Нельзя, Антоша… Карл Маркс говорил мне в середине прошлого века, что психоз пролетариату не нужен.

А ты знал Карла Маркса?

Ну как же не знал? Ну конечно же, знал! Он всю жизнь искал чего-либо серьезного и смеялся над текущими пустяками всех событий.

Ты врешь, научный человек! Маркс не смеялся над нами — он любил нас вперед навсегда, он плакал над гробом Парижской коммуны и протянул дорогу своего умозрения за горизонт всемирной истории! Ты брось здесь свои кругозоры, ты пойми нас — или мы тебя поймем!

Серафиме Кощункиной и ее мужу, тому же Кощункину, — по нулю, ничего, два нуля.

Ты что раздражаешь меня своим энным пониманием каждого предмета? Ты эффект жизни смазываешь мне перед глазами!

Блаженны бормочущие! (Считает по ведомости.)

Мы еще не блаженные, мы трудящиеся, а ты что здесь психуешь по-жуткому?

Тебе чего, малолетний?

Психани по-жуткому — тебе говорю! Из чего сделан весь мир — из атомов или нет?

Из психующего пустяка!

Значит, и атому жутко! Пойду море мерить и гири проверять, а то в мире как-то плохо реально — надо его с точностью организовать!

Антошка! Зачем ты чучело это поставил — три трудодня истратил! Расточительство!

Пугать классового врага! Чучело больше человека и страшней, а человек пускай трудится, нам его не хватает.

Но классовый враг не испугался.

Поскольку чучело мертвое, то нет — нисколько. Это Филька Вершков указал мне: сделай чучело, сторожа не надо. Стали оставлять избушки без человека, ушли все колодезь рыть, а классовый враг набежал… Пойду скорей трудиться! Аэроплана нету, темнота стоит. (Идет со сцены.)

Не спит?

Нет, он бредит. Холодно везде, печку никто не топил, а мать его от голода спит равнодушно.

Суенита, что ты носишь это дитя: пускай оно умрет. Иль мало в тебе любви, чтобы рожать их без жалости?

Я вот как дам тебе сейчас — так ты из башмаков вылетишь вверх! Ты у нас на все свои детали разлетишься — от удара пролетариата!

Неверно, Антошка!.. Что мне пролетариат? Он же моложе меня! Я родился, когда пролетариата еще не было, и умру, когда его не будет! Пролетариат сам изуродуется, если вдарит в мои жесткие кости!

Аэроплана нету?

Нет… Давай я отнесу его. В корзинку и там покачаю. (Берет ребенка из рук Суениты и уходит.)

А ты сосчитал раздаточную ведомость?

Сосчитал.

Дай я проверю.

Не проверяй, Суенита: ведь овцы твои не в пастушьем колхозе, а в руках классового врага.

Бедный дедушка! Ты не знаешь сугубой охраны наших границ… Хлеб наш священный возвратится в наше тело.

Антошка! Аэроплан к нам летит! Зажигай сильнее сигналы! Обожди меня. Я избу зажгу! (Убегает.)

Я уже вижу все и принимаю максимальные меры!

Спешат всякие случайности. Надо итог подводить.

А где Суенита Ивановна?

Сейчас явится. Крышу зажгла на избушке, никак не потушит.

Вы председатель?

Вы же видите, что я!

Слушаю. Я водитель машины сельхозавиации сорок два ноль семь. Шел по маршруту на рисовый совхоз. Приземлен огневыми сигналами. Товарищ Антон сообщил мне о необходимости погони за бандой кулаков. Я согласен сделать разведку над морем, но мне нужен проводник для опознания вашего рыбачьего судна.

Летим скорее со мной!

Я тоже лечу. У меня сердце от радости рвется!

Двое? Ну ладно. Давайте скорей! (Уходят. Суенита оборачивается с пути.)

Дедушка, береги колхоз, ты меня любишь. (Уходит.)

Лети, бедная птичка. Я буду бдительный.

Ну вот мы и хозяева с тобой, Иван Федорович! Давай теперь распоряжаться.

Распоряжаться? Я тебе распоряжусь! Ступай вперед трудиться!

Это верно, Иван Федорович, я пойду. Жесткое руководство нам необходимо! (Уходит.)

Ночь! Тишина! Люблю, когда не слышно никаких стихий! Когда раздается одно дыхание человека! (Слушает, под окном храпит человек.) Социалист Филька Вершков храпит. Целый стог травы один собрал — сутки работал, лунным светом пользовался. Десять трудодней придется ему вписать. Но он же мнимый человек — запишу ему четыре трудодня.

Бери весточку. (Достает из-за кофты письмо и дает Хозу.) Утром кольцевая почта подбросила, кольцевик говорил — еле сыскали тебя. Читай теперь.

Я давно ничего не читаю.

А может, интересно!

Нет, не интересно, Ксюша! А ты забыла, что твой ребенок плывет сейчас по Каспийскому морю!

Нет, не забыла, Хозушка, нипочем не забыла! Как живой, как милый — так и стоит перед глазами. Самой есть нечего, а груди молоком набухли… И их, только усну — забуду!

Ну хорошо — мучайся, это прекрасно. Я тебе напоминаю, чтоб не забыла. А наряд — мешки штопать — ты перевыполнила?

Выполнить — выполнила, а перевыполнить — не успела. Руки от горя болят, я уж и плакать не могу, а только вылуплю глаза и гляжу, как мертвая рыба…

Ксюша! Бедное грустное вещество, пойди сюда. Дай я тебя обниму и поглажу! (Ласкает Ксеню.)

Дедушка Иван, ты умный, ты добрый, скажи — как мне жить теперь, помоги мне отстрадаться…

Не плачь, Ксюша! В детстве ты тоже плакала над разбитым пузырьком, над потерянным синим лоскутом — и горе твое было таким же печальным. Теперь ты плачешь о ребенке. Я тоже плакал когда-то. У меня были четыре официальные жены, все умерли. Они родили мне девятнадцать детей — юношей и девушек, — ни одного не осталось на свете, даже их могил я не могу найти. Ни одного следа, где ступила теплая нога моего ребенка, я никогда не видел на земле…

Не скучай, дедушка, я тоже скучаю. Бедный ты мой горюн!

У вас есть аптека?

Маленькая.

Пойди принеси мне чего-нибудь химического — я проглочу.

Сейчас притащу.

Сбегай, девчонка.

Филипп!

Тебе чего, Иван Федорович?

Иди сюда.

Сщас. Дай вытянусь — кости обломаю.

Опасность отставания налицо. Уборка травы не закончена. Налог по мясопоставке не сдан, мешков на зимние запасы не хватает, две колхозницы вчерашний день рожать легли — в один день зачатье получили. Ну, где я теперь мешочных штопальщиц возьму, боже мой… Суенита, дыханье мое, ворочайся скорее в наши избушки, у тебя сердце бьется умнее моей головы. Я классового врага не вижу! А ведь это все его проделки!

Тебе чего?

Вот что — отчего ты спишь помногу?

У-у, едрена-зелена! Я думал: ты контра — человек, а ты тоже вроде нас. Неужто за границей, кроме нас, никакого интереса у вас нету?

Слушай, Филька, ты классовый враг!

Я-то? Да, можно сказать, что так точно, а можно и нет! Можно сказать, это гнусная ложь, уловка и клевета на лучших людей. Как хочешь, Иван Федорович: и вперед, и назад, в общем — загадочно

Врешь, ты вредный! Я сквозь целое человечество всю судьбу вижу!

Мало ли что ты видишь! Ведь — теоретически!

Практически ты гад! Я второй век живу, я проверил на событиях! Ты политику партии не любишь, ты здесь притворяешься, что за нас, а сам за Европу стоишь, за зажиточных!

Ты… ты меня не распсиховывай, я заикаться начну, я в тебя… предметом воткну… Кто тебе стог-гигант сложил, десять дён в одни сутки включил?

Ну это ты, Филипп Васильевич. Я тебе четыре трудодня записал.

Четыре дня! Ты… ты психу нагоняешь в меня, я факты забываю! Ты негодованье во мне развиваешь, чертов пережиток.

На море шум начался. Страшно сейчас плавать одному в воде…

Дай порошок.

Бери какие хочешь, все принесла. (Открывает перед Хозом ящик-аптеку.)

Запить даже нечем. Пора квас варить в колхозах.

Жуй всухую.

Не раздражай меня, ничтожный!

Я тебе дам ничтожный! Ничтожные у нас знаешь где?! А здесь одни многозначные!

Не распсиховывайте меня! Уйдите прочь из правления!

Забюрократился уже!

Я тоже не смолчу. У нас артельное хозяйство и тон должен быть товарищеский. По непроверенным данным срамишь — фу, какое безобразие!

Пойдем, Ксюша, от классово чуждых. Нечего нам мировоззрение свое марать.

Живут себе эти божьи почти существа. Играют в различные шутки, а получается всемирная история… Скоро светать начнет — надо отчетность в райзо готовить. (Занимается.)

Не ложился еще?

Нет. Сижу вот копаюсь в общей жизни.

Пора бы уж на бок, ай ты моложе меня?

А тебе сколько времени?

Да годов сто будет ли, нет ли: едва ли! Туман уж в уме пошел — сам вижу белый свет, а интереса нету.

Да ты умный, что ль?

А я — когда как! То умный, то опять нет: у меня облака по уму плывут.

Ну, ты умный — ступай колхоз с края карауль.

А я — правда, нет ли? Классовый враг?

Так зачем же ты ходишь здесь? Ступай в район и скажи, чтоб тебя арестовали. Пора бы уже сознанию научиться.

Ходил уж. Дважды просился под арест. Не берут никак — признаков нету, говорят, нищий человек. Краюшку хлеба на обратную дорогу выписывают по карточке и пускают ко двору.

Значит, ты полезный общественник.

Я-то? Едва ли. Я в книге начитался: люди сто тысяч годов живут на белом свете — ни хрена не вышло. Неужели за пять лет что получится? Да нипочем!

Прочь отсюда, классовый враг!

Я не евши это сказал. Это я бдительность твою поверял, а может — ты агент Ашуркова! Я здесь сторож, я все берегу — весь инвентарь и всю идейность… Заря встает — ложись на бок, спи, а то силу днем потеряешь. А нынче каждый день тыщу лет кормит, колхозная революция должна сто тысяч годов покрыть! Во как! У нас ведь так-то! Отдыхай с богом! (Уходит.)

Не понимаю ничего: облака по уму плывут! Розовая заря в колхозе.

Ты что не спишь?

Не спится: забота! Светает помаленьку, еды нету. Народ ворочается, лежит.

Ну, раздражай, раздражай меня, мешай трудиться!

Удивляюсь я всемирному человечеству. Как это тебе империалисты — далеко ведь не глупейшие люди — загадку своей жизни приказали отгадать! Ты же отсталый человек, ты овечьего колхоза решить не можешь!.. Я бы давно все мировое дело разгадал — и не ездил бы никуда, а сидел бы на квартире, ел бы пищу и думал бы себе!.. Их, и выдумал бы я тогда!

Филька! Все мировые дураки всегда ищут мировую истину.

Тебе же лучше. Мы-то с тобой не дураки: ты всемирный двурушник, а я колхозный ударник-пастух. Только всего.

Филька! Прочитай в конверте, что мне Европа там еще пишет. Напиши ответ этому кулацкому колхозу. Ты, оказывается, великий человек! (Отдает Вершкову конверт.)

Да, я что хочешь! Когда как! Когда великий, когда мелкий! Что ж делать: жизнь ведь мероприятие незаконченное! Приходится!

Да ведь и я тоже, Филька, такой: когда как! Мы оба с тобой — трудящиеся люди!

А, ништ, я тебя не вижу. Я вижу! (Пишет не читая несколько слов на письме — резолюцию.) Большевик-человек наблюдает вас, дураков, насквозь! (Отдает Хозу письмо с конвертом.)

Филька! Неужели это верно? Неужели вся мировая экономическая загадка решается твоими четырьмя словами!

Зря ничего не пишем. Я-то знаю. (Пауза.) Да.

Это верно. Вы знаете. А что мне пишут оттуда?

Пишут, что им так себе: неудовлетворительно. Прочитай сам вслух!

…Из Москвы получено сообщение… На вокзале вы хотели жениться на известной красавице — пастушке Суените… Вследствие некоторого ограничения ваших умственных способностей… Концентрированный круг европейской трагедии… Шлите… новый принцип… Разрешение мировой политико-экономической загадки.

Я же сам написал. Теперь мировой загадки нету.

Ты написал ясно: загадки нету. Пора отсылать, утро наступило.

Подпиши. А я дай за секретаря.

Здравствуйте! Тушите лампу, чего вы здесь сидите!.. Я из райцентра пеший пришел, за соревнованием гляжу!

Ты за что нас обижаешь?

Не заслужили, значит. Обыкновенное дело! (Уходит.)

Боюсь, Суенита Ивановна раздражаться будет…

Это ничто… Надобно, Иван Федорович, что-нибудь народу дать, он не евши, плачет, лежит на земле.

Я не слышу.

Тут не слушать надо, а думать. Ну, послушай!

Они не плачут, они ссорятся.

Они друг друга грызут, это хуже слез. Народ от голода никогда не плачет, он впивается сам в себя и помирает от злобы

Закрой окно. Сколько дней Суениты Ивановны нету?

Девятые сутки ушли.

А ты разве не хочешь есть?

Нет, я живу от сознания, разве у нас от пищи проживешь?

Пойди позови ко мне Ксюшу!

Пользы не будет… Но сходить можно. (Уходит.)

Боже мой, жизнь, в чем твое утешение? Надо отчетность в райземотдел кончать…

Я и сама бы пришла, я проснулась уже. (Дует в лампу и тушит ее. За окном, стоит ранний солнечный день.) Давай наряд на задание.

Ксюша! У тебя сердце болит — пусть оно отдохнет.

Это еще что такое за новости такие. А вдруг да ГПУ ребенка моего догонит, а я здесь, значит, лодырничала? Вот так симпатично будет

Ксеня, принеси мне чего-нибудь химического, я ослабел.

Ну сейчас. А молочка не хочешь? У меня в грудях скопилось, все равно выдавливать на землю буду. Женское молоко полезно.

Ну ступай, подои сама себя, принеси в бутылочке. А химию тоже не забудь!

Ладно уж. Без порошков-то жить не можешь!

Умру.

Я чувствую тепло человека в этой стране… Отчет в райзо закончен, слава богу. Книги писал, а никогда так не радовался. (Расписывается с размахом.) Хороню!

Слышишь, как бормочут? Тебе надо, Иван Федорович, теперь на Берданщика опереться, у него ружье, он районной властью утвержден!

Это зря: ни к чему! Народ только между собой будет злиться, это всегда так, а посторонних он никогда не тронет.

Ты, Филька, классовый враг! Народ надо кормить.

Вот верно сказано! Мы, старики, все знаем!

А чем ты накормишь его? Только политически! Лозунг выпустишь из ума!

Берданщик, возьми его под арест! Ты видишь — кулак проявляется!

Я вижу. Твое руководство работает хорошо.

Отведи его в наш тюремный кузов, какой Антошка сделал.

Отведу. А народ кормить ты не раздумал?

Нет. Исполняй свою службу!

Сейчас. Иль ты обиделся? (Выталкивает прикладом Вершкова вон.) Иди прочь, двоякий человек! (Уходят оба.)

Дедушка Иван! Чего-то у нас там делается такое! Все орут, томятся, друг друга раздражают!

Твое молочко-то?

Мое. Из груди своей тебе нацедила, да не поспела всю бутылку налить — мужики так и рвут из рук, лопать хотят. Сначала облатки проглоти! (Дает Хозу порошки в облатках.)

Сколько у нас детей в колхозе — без твоего с Суенитой?

Обожди… (Считает шепотом.) Семеро!.. Двоих схоронили — пятеро!

А много у тебя молока в груди еще осталось?

И старого и малого накормлю — и в резервный фонд останется!

Ступай корми всех детей своим молоком. Сколько успеешь, пока себя всю иссосешь.

А верно, дедушка Хоз! Чего я себя, дура, берегла, только мучилась!

А мужчинам и женщинам дай из аптеки по одной химической облатке. Пусть съедят их, скажи, я велел, я тоже ими кормлюсь — второй век живу.

О, они умные, они терпеливые, дедушка Хоз! Им чуть-чуть дай только, у них сразу сердце болеть перестанет!

Накорми их, Ксеня, из груди своей и из аптеки.

Иду, дедушка… (Уходит.)

Хорошо. Питательно!

Буду жить на свете как Берданщик-сторож — стеречь случайности и фонды!

Здравствуй, дедушка Хоз!

Суенита! Ты вернулась к нам, удивительная моя! А где твой ребенок?

У нас в колхозе. Сейчас я его Фимке Кощункиной понянчить отдала, больше меня никто не видел. И Ксюшкин мальчик тоже цел — я обоих принесла, они живы!.. Сделай мне доклад о положении хозяйства!

Обожди ты с этими бесчеловечными делами: хозяйство, доклад, положение! (Открывает окно в колхоз: в колхозе тихо, ничего не слышно, стоит светлое позднее утро.) Тихо стало, народ наедается… Дай я тебя поцелую по старости лет!

Ну ладно, поцелуй — я не засохну.

Вечная моя! Как давно я искал тебя — сто лет.

Я тогда на свете не была — напрасно искал.

Я рождения твоего ожидал.

Поздно явился — я уж сама рожаю.

Я народ здесь кормлю. Мое руководство работает хорошо.

Мы проверим.

А хлеб наш колхозный и овцы где? Ты отняла их у классового врага?

Мы догнали наш парусник на аэроплане. Потом его повернул к Астрахани катер ГПУ и взял на буксир.

Ашурков где, я спрашиваю!

Когда морское ГПУ начало гнаться за ними, они спустили в море половину нашего хлеба. Сорок овец потопили — остальные целы, и избушку нашу бросили — она поплыла-поплыла… А ребятишки наши, мой и Ксюшин, в трюме лежали, их сам Ашурков нянчил и плакал по ним, когда они его арестовали…

Приличный человек!

Да. Он меня любил когда-то в девушках, до ликвидации классов…

Где хлеб и овцы наши, я тебя спрашиваю?

Их Ашурков на нашем паруснике домой к нам из Астрахани везет.

Какой Ашурков?

Бантик бывший. Он по ветру едет, скоро мы парус на море увидим. С ним агент ГПУ плывет, до нас провожает.

Ничто не ясно… Откуда же ты явилась?

Из Астрахани же, старый человек! Мы с Антошкой и с детьми на аэроплане до совхоза долетели, а оттуда пешие прошли. Понимаешь ты? А Федьку Ашуркова я велела ГПУ простить и дать мне на воспитание, я из него колхозника-ударника сделаю, он годится лучше наших, я знаю! Он кроткий будет!

Значит, это и есть классовая борьба! Ну что ж — пускай вращаются пустяки!

А ты думал, это одно убийство!

Хорошо. Классовый враг нам тоже необходим: превратим его в друга, а друга во врага — лишь бы игра не кончилась. А есть чего мы будем, пока Ашурков твой с добром приплывет?

Химию, старичок! Ты игры не понимаешь!

Ксюша, мы опять с тобой две матери!

Опять, Сунечка моя!

Дедушка Хоз, пошли ко мне Фильку Вершкова. Я его арестую.

Я его уже арестовал!

Ты молодец! Тогда пойди приведи его!

Я схожу. Только несерьезно это все! (Уходит.)

Ксюша, ну что?.. Где наши ребятишки?

Хорошо, Сунечка! (Щекочут и ласкают друг друга.) Они у Фимки спят, я их нашла.

Главная гражданка наша приехала. Здравствуй, девка!

Старичок, ты знаешь, что ты классовый враг — иль это тебе нипочем неизвестно?

Знаю. Я уже давно говорил, что я — не тот.

Ашурков сказал, как ты притворился и спал посреди колхоза, когда они избушку волоком волокли! Одно чучело безличное дежурило за тебя!

Свободная вещь

А это что по-твоему — тухлая мошонка?

Акт.

Что такое? Повтори мне, жалкий!

Акт — говорю.

Будет общее собрание — уйдешь из колхоза навеки! Поставь ружье в угол.

Пойду сумку шить… Ксюша, дай иголку! Была своя, сломал один коннонарочный, попросил штаны заштопать — и сломал. Какие теперь иголки? Одно перевыполнение, а не иголки!

Бери иголку! Ступай скорей, пока терпит тебя мое сердце.

Сердце что! Оно болит и терпит! (Уходит с иголкой.)

Я вас всех по всем линиям проверю, он видит ваше антинаучное лицо классового врага, достойное презрения! Товарищ Антошка понимает, отчего дребезжит колхозная тележка! Он видит в упор бесстрашно! Еще нет такого человека, который обманул бы или испугал товарища Антона Концова! Я все человечество здесь по всем принципам пересортирую! Наука! Всемирные академики! Вы здесь улыбаться приехали: идите бороться за качество-количество продукции против классового врага!

Антошка пришел.

Антошка!

Ввиду необходимости контрольной проверки ожидаемого с бантиками хлеба у меня явилась потребность пересмотреть сотенные весы системы Фербенкса, так как есть возможность испортить их бесшумной рукой кулака.

Ксюша, мне Антошка не нравится.

Оголтел от своего ударничества… Все они здесь на одну морду — так бы и треснула всех: колхозные притворщики! Уж, по-моему, бантик и то лучше. Его арестуй, он и работает. Да ей-ей как!

Филька сейчас явится. Он письмо в Европу заклеить пошел… Я здесь отношение из Европы получил — там трагедия!

У тебя одна Европа на уме, а у нас целый мир в руках — ты же видишь!

Я вижу. Вы запутались. Вам есть нечего будет…

Здравствуй, товарищ председатель! С победой тебя — над классовым врагом бантиком!

Не надо. Ты тоже бантик.

Ты нынче веселая!..

Я не скучная… А ты горевать будешь сейчас. Зачем ты велел Антошке чучело ставить? Чтоб чучело колхоз стерегло, когда бантики явятся?! Возьми свой револьвер — Ашурков велел тебе отдать. Он хотел из него тебя застрелить, да знал, что я тебя все равно раскулачу.

Аль до всего дознались, ехидны сухие?

До всего, дядя Филя, — до погибели твоей дошли.

Помирай скорее, терпенья нету думать о тебе!

Я здесь премированный ударник, не увлекайтесь, граждане, своей забавой!

И верно: он премированный! Что же это делается такое?! Суня, давай лучше бантиков в колхоз наберем — они боязливые будут и не такие двуручные!

А кто виделся с Ашурковым у бродячего колодца? Кто сказал ему — вдарить в колхоз, махнуть овечий гурт и жить потом вольно в кавказских краях как члены профсоюза?

Что ж такое, что говорил! Молча скучно сидеть, говоришь слова в виде опыта. Слова не считаются, это звуки.

Господин Вершков, разрешите спросить: вы за колхоз, то есть за социализм, или напротив?

Я за него, Иван Федорович, и напротив. Я считаю одинаково: что социализм, что нет его. Это ж все несерьезно, Иван Федорович, одна распсиховка людей.

Несерьезно, дядя Филя. Распсиховка!

Перебрехать нас всякому дураку можно, а победить и умник далее не сумеет… Ксюша, покличь Антошку!

Антошка! Иди сюда скорее, скверный такой!

Успеешь! Я здесь тару чиню.

Господин Вершков, где письмо в Европу?

Отдай сам кольцовку. Ты видишь: я здесь ударником был, мировую загадку экономики решил — и погибаю.

Какую он загадку решил?

Мировую! Он написал рукою: да здравствует товарищ Ленин! Мировой загадки больше нет.

Нету. Я сразу догадался.

Ишь, демон какой!

Мы здесь бедные, у нас нет никого, кроме Ленина. Мы шепчем его имя, а ты его срамишь. Вы богатые, у вас много ученых вождей, а у нас — один. Ты что, Вершков?!

А ты что?

Я здесь колхозница, я социализмом буду.

А я-то кто ж? Я тоже социализм!

Социализм, как и Ленин, у нас один. Два не нужны. (Мгновенно всаживает в грудь Вершкова кинжал.)

Дядя Филя! Что делается на том свете — ты чувствуешь?

Так себе — пустяки и мероприятия… Тут тоже несерьезно, Иван Федорович, зря люди помирают.

Хорошо видит смерть этот человек.

Я не умер, я переключился.

Кончился он?

Кончился, холодеть начинает.

А кинжал почему-то еще теплый!

Каждый теперь должен жить как сознательно, так и ответственно!