ГлавнаяМатериалыК биографии → Н. Задонский «Молодой Платонов»

Н. Задонский «Молодой Платонов»

В составе издания Андрей Платонов: Воспоминания современников: Материалы к биографии. Сборник. — М.: Современный писатель, 1994. С. 13–17.
Впервые: Задонский Н. Интересные современники. Воронеж, 1975, с 27–33.

Андрей тогда стал постоянным сотрудником редакции газеты «Красная деревня», как переименовали в то время «Воронежскую бедноту», а я в Задонске редактировал уездную газету «Свободный пахарь» и комсомольскую — «Красная молодежь». В Воронеже я бывал тогда очень часто, так как являлся членом Воронежского комсожура1 и постоянным собственным корреспондентом воронежских губернских газет, и уж конечно не упускал случая встретиться с молодыми журналистами, сотрудничавшими в «Красной деревне». Андрей Платонов в те годы был заправским газетчиком, живо откликался на все злободневные, в том числе и международные, политические события, но его отличали от всех нас оригинальность и глубина мышления и необычайный стиль — любую его самую рядовую статью или заметку можно было узнать по этим признакам, так писать мог только Платонов. Были, разумеется, в этих статьях и неясности, и много наивного и даже путаного, но все, за что ни принимался Андрей, отличалось самобытностью. (...)

Андрей Платонов очень увлекался в те годы гидрофикацией, часто выступал в печати на эту тему, написал позднее великолепную повесть «Епифанские шлюзы», и мне запомнился его чудесный доклад, глубокий и обоснованный, сделанный для журналистов и работников печати в клубе «Железное перо». Познания Платонова в области гидрофикации были огромны, и в конце концов его пригласили на работу в земельные органы. Он стал председателем комиссии по гидрофикации области. Андрей был всего на год старше меня. Он родился в Воронеже в 1899 году в рабочей семье. Его настоящая фамилия — Климентов. Он окончил железнодорожный политехникум, работал старшим электромонтером на железной дороге.

Андрей был среднего роста и крепкого сложения, с широким русским лицом и пытливыми глазами, в которых словно затаилась какая-то глубокая печаль. Он ходил в серых полусуконных брюках навыпуск и такой же рубашке с поясом, а в жаркие дни — в рубашке холстинковой или ситцевой.

В те годы Андрей не только увлекался журналистикой, но и пробовал писать стихи. Правда, они не всегда были совершенны, но читал он их нам охотно, никогда не жеманился и декламировал просто, выразительно, не изменяя своей привычке при чтении чуть посапывать носом. У меня в памяти до сих пор сохранилось такое его стихотворение:

На реке вечерней, замирающей
Потеплела тихая вода.
В этот час последний, умирающий
Не умрем мы никогда.

Мы твой зов, твой голос всюду слышим,
Тишина и сон твоя душа.
На руках у матери не дышим,
Без возврата ночью шла межа.

Свет засветится, неведомый и тайный,
Над лесами, ждущий и немой,
Бьет родник, живой и безначальный.
Странник шел и путь искал домой...*

А вот другое стихотворение из самых ранних:

Целый день я вижу тын и лопухи,
Да овраги, да тоску, да воробьев.
Под плетнем прилипли к курам петухи,
Плачет Машка у соседей, у сватьев.

Похлебаешь квасу с хлебом аль картошки пожуешь,
Сломишь бадик, перекрестишься от дум.
А заботу скинешь — песню запоешь.
С огорода в подголосок воет кум.

Парит пашню, ветер мечется один,
Заневестилась полоска-полоса.
Зеленеет мой озимый длинный клин,
И зажмурилися синие леса.

...Как-то раз заговорили мы в редакции о голоде, который в те годы был поистине ужасным, особенно на Волге. Андрей сказал проникновенно:

— Нужно страдания волжан разделить на всех людей России, в равных долях, чтобы почувствовать всем, что такое голод. Пусть каждый узнает это на себе и несет на себе этот груз страдания. Довольно собирать заграничные кусочки и корочки, довольно сочувствия и жертв от избытка...

— Ты, Андрюша, кажется, перегибаешь,— заметил находившийся при разговоре Миша Бахметьев,— от заграничной помощи, хотя она и мизерна, отказываться не следует, это глупо, а делить на всех страдания голодных волжан — это же чистейшая твоя фантазия!

— Нисколько! — горячо отозвался Андрей.— Надо показать миру, как борются коммунисты с голодом и преодолевают разруху, а не копировать буржуазию. Нам не нужна благотворительность, требуется законодательство, суровые законы, высокое сознание и беспощадность к сытым!

Патриотическая настроенность Андрея была очевидна.

Однажды в конце 1920 года, будучи в Воронеже, я предложил своим товарищам журналистам:

— Давайте издавать небольшой литературный журнал!

А в те времена катастрофически плохо обстояло дело с бумагой, даже скромные тиражи наших газет постоянно урезались, и кто-то из ребят сейчас же учел обстановку:

— А бумагу где возьмешь?

— Ну, я же все-таки редактор уездной газеты. Попробуем что-то выгадать из фондов.

— А тираж журнала каков будет?

— Небольшой, конечно. Примерно пятьсот экземпляров.

— Что ж, братцы, предложение дельное. Надо поддержать,— сказал Саша Тихов.— Материал мы тебе здесь, в Воронеже, будем собирать, а печатать журнал, конечно, в Задонске будешь. Так оно удобнее... В общем, как говорится, благословляем!

Помню, я тут же с помощью товарищей принялся планировать первый номер будущего журнала. Андрей предложил пару стихотворений, но стихов и так уж было очень много набрано, и я спросил:

— А рассказика у тебя не найдется?

— Да, кажется, ничего нет подходящего...

— Ты поищи получше. Может, зарисовочку какую дашь или даже очерк...

— Ладно, посмотрю.

На другой день мы опять встретились с Андреём в редакции «Красной деревни». Он достал из кармана крупно и четко переписанные листочки и, передавая мне, проговорил:

— Посмотри. А йе понравится — возврати. Я обижаться не буду...

Рассказ был небольшой. Назывался «Серега и я». Мне, говоря по совести, он не очень понравился: не было в нем ни острого сюжета, ни занимательности, ничего того, что обычно требуется от рассказа. Однако товарищи стояли за него горой, и я против общего мнения спорить не стал.

...В 1921 году летом Андрей Платонов гостил у€иеня в Задонске вместе с Георгием Плетневым. А с ними приезжал и мой соавтор по первой книжке стихов Борис Дерптский. Перед этим только что вышел первый номер журнала «Красный луч», где был помещен рассказ Андрея Платонова. И мы все Андрюшу поздравили и выпили за его здоровье, но сам он лишь бегло взглянул на рассказ, поморщился и вздохнул. Видно было по всему, что самого его рассказ не очень-то радовал.

В то время в одной из воронежских газет были опубликованы стихи Андрея «Маня с Усмани», которые начинались так:

Полны груди молока
У румяной матери,
Заголенная рука
Стелет гостю скатерти.

И глядит и не глядит,
Будто ухмыляется —
Дескать, сердце не лежит
Мне с тобою лаяться.

В люльке мается Ванятка
От дурного глазу,
С рождества, от самых святок
Не поспал и часу...

Мне не было известно, как появились на свет эти стихи, но помню отлично, что ребята постоянно поддразнивали Андрея этой «Маней с Усмани» и он всякий раз мучительно краснел и оправдывался:

— Да что вы, право, придумали... Нет никакой Мани, это же литературный образ, и больше ничего...

— Рассказывай! А кто под этим литературным образом скрывается?

— Прячешь ты от нас, Андрюша, свою красавицу!

Очень застенчивым юношей был Андрей Платонов.

...Мы идем по берегу Дона, пересекаем глубокий лог — некогда здесь протекала речка Тешевка, впадавшая в Дон, — ноги вязнут в сыпучем песке. Закат давно отпылал, быстро сгущаются сумерки, и тишина стоит удивительная. Одна за другой зажигаются звезды. Андрей неожиданно останавливается и долго смотрит вверх на небо и на яркую звездочку.

— Как бесконечно пространство, и какая яркая звезда над нами в мутной смертельной мгле! — тихо говорит он.— Можно зарыдать от безнадежности и невыразимой муки — так далека сейчас от нас эта звезда. — Он чуть прикрыл глаза и потом продолжил: — Мне кажется, что я лечу куда-то и светится дно недостижимого колодца, а стены пропасти не двигаются. Когда-нибудь, верно, дойдет наука до того, что люди полетят к звездам... Ты веришь в это?

— Когда-нибудь, через сотню лет, когда нас никого не будет, — говорю я.

Андрей продолжает молча стоять и наконец шепчет:

— Никогда не забыть мне этой ночи!

Не знаю уж, почему такое сильное впечатление на чувствительную душу Андрея произвел тот вечер, но это было именно так, и я недавно вспомнил о нем, разбирая старые комплекты «Воронежской коммуны». Мне попался на глаза номер за 4 декабря 1921 года, где были напечатаны заметки Андрея Платонова, и в них есть упоминание об этом.

...Много лет спустя, уже после войны, я встретился с Андреем в Москве. Он выглядел неважно. Лицо как-то посерело, глаза померкли, он часто кашлял.

Андрей зазвал меня к себе — жил он на Тверском бульваре, в одном из флигелей дома Герцена,— и, усадив в кабинете, прочитал несколько сцен из новой пьесы, которую как будто собирались ставить вахтанговцы. Пьеса была очень интересная, оригинальная, написана, как всегда, неповторимым слогом и стилем платоновским, но отдельные места ее показались мне спорными, они не вызывали должного настроения, и я свои наблюдения от Андрея скрывать не стал. Он вздохнул:

— Да что поделаешь! Не могу я фальцетом... и совестью кривить не могу...

Андрей прожил недолго и трудно. Печатали его мало. Критики почти каждый новый его рассказ встречали вздорными обвинениями, то ли не понимая сути произведений, то ли привыкнув к односторонним, а порою и к предвзятым оценкам его творчества.

Но фальцетом Андрей никому не подпевал и совестью своей не кривил. Ни разу в жизни.


1 Коммунистический союз журналистов. (Здесь и далее в разделе воспоминаний цифрами обозначаются комментарии составителей книги, звездочками авторские примечания.)

* Это стихотворение Андрей дал мне для комсомольской газеты «Красная молодежь», которую я редактировал тогда, где оно и было помещено в № 5 за 1920 год.