ГлавнаяМатериалыК биографии → Е. Таратута «Писатель нелегкого чтения»

Е. Таратута «Писатель нелегкого чтения»

Родилась я в Париже, но с шести лет живу в Москве. Любила очень книги, еще когда не умела читать, мечтала быть библиотекарем. И судьба связала меня с книгами, с литературой..

Платонов написал повесть «Впрок» («Бедняцкая хроника»), и она попала Сталину. Сталин зачеркнул «бедняцкая» и написал «кулацкая» и прямо через всю страницу: «мерзавец» или даже «сволочь». Это была сатира на коллективизацию, необычайно яркая и необычайно человечная, и с этого началась трагедия Платонова, то есть фактически дорога в литературу ему была закрыта. Конечно, я этой страницы с надписью Сталина не видела, но поскольку я работала в журнале «Красная новь», то мне рассказывали сотрудники. Андрей Платонов уже, конечно, в редакцию не приходил, и я его там не видела. Фадеев, главный редактор, получил выговор за публикацию этой повести «Впрок» — единственный выговор за всю работу, и он написал статью «Об одной кулацкой хронике». Она была опубликована в «Известиях», а затем в самом журнале «Красная новь». Но были еще статьи Ермилова и других: «клеветническая повесть». Словом, ударили изо всех пушек по Платонову.

Я прочитала повесть, и она мне очень понравилась. Она предостерегала от перегибов в коллективизации, давала возможность оглянуться и увидеть, что делается вокруг. Вот этого-то Сталин и не хотел. Платонов печатался и в других журналах, например в «Октябре». Там каждый его рассказ, который появлялся до повести «Впрок», тоже вызывал бури...

С Платоновым лично я познакомилась в маленьком деревянном домике у Кропоткинских ворот, в Чертопольском переулке, где располагались редакции трех детских журналов — «Затейник», «Дружные ребята» и «Мурзилка». Редактором «Дружных ребят» был очень смелый, мужественный человек Володя Елагин, которому, несмотря ни на что, удавалось печатать Платонова, и Платонов приходил в эту редакцию. Приходило в Чертопольский переулок много известных писателей, поэтов. Например, членами редколлегии «Мурзилки» были А. Н. Толстой, С. Маршак. Надо сказать, что писатели в основном были хорошо одеты — в шляпах, красивых пальто, галстуках. Отправляясь в редакцию, каждый как-то прихорашивался. И вот среди них Платонов выглядел как существо из другого мира. У него был темно-синий москвошвеевский плащ, простая кепка. Лицо утомленное — лицо мастерового, труженика. Когда он приходил в «Дружные ребята», все, кто его любил, потихонечку собирались туда послушать его. Он продолжал писать, несмотря ни на что, потому что был писатель Божьей милостью.

Я-то впервые увидела его в феврале 1940 года. Он написал превосходный рассказ «В прекрасном и яростном мире», и вот «Дружные ребята» хотели напечатать этот рассказ. Но надо было что-то сократить, что-то переделать. Платонов на каждое вмешательство в его текст очень болезненно реагировал. Он говорил: «Нельзя иначе». Когда Володя Елагин его просил сократить, заменить слова, выбросить строчки — «Не могу иначе!» Рассказ все-таки был напечатан, но под другим названием — «Воображаемый свет». Мы в «Мурзилке» тоже хотели его напечатать, но для нашего журнала его стилистика все-таки была сложна.

Платонов очень дружил с моей давнишней подругой Катей Цынговатовой, которая была редактором Гослитиздата, и она впервые привела его ко мне в дом, а потом он и сам приходил. Он всегда приходил с двумя бутылками. Из одного кармана доставал бутылку водки, ставил на стол, из другого кармана плаща — бутылку с яблочным соком и говорил: «Вы, детский сад, со мной водку пить не будете, а одному мне скучно, так давайте вместе». Я-то только из ссылки, у меня посуды особой не было, но были граненые стопочки.

Никогда я от него не слыхала ни анекдотов, ни сплетен никаких. Он был как-то на порядок выше тех людей, которые были вокруг меня. У него никогда не было пустых слов, и речь его всегда отражала расположение к людям. Однажды он пришел ко мне и принес свою книжечку. Она только что вышла в Детиздате — «Июльская гроза», рассказ про детей, и подписал книжку. Честно скажу, у меня несколько сот книг, подаренных мне писателями, но такой проникновенной, пронзительной надписи никто мне не делал: «Евгении Александровне, напомнившей мне мою несуществующую дочь, о которой я сожалею, что ее нет и не будет на свете. Платонов, Май 1941 года». И надо же так случиться, что у него в конце 1944 года родилась дочка. Ее назвали Машей, она стала художницей, работала в издательствах. Сейчас она готовит все издания отца к печати.

Судьба его сына требует отдельного рассказа. Мальчика посадили, когда он был школьником, и Андрей даже не знал, за что его осудили и отправили в лагерь. Тогда Платонов, который никогда никого ни о чем не просил, понял, что это тот случай, когда просить надо. Он был хорошо знаком с Шолоховым, который бывал у него дома, показал это письмо Михаилу Александровичу и стал умолять, чтобы тот спас сына. Спасти мог только один человек — Сталин. Шолохов бывал у Сталина. И вот в одну из таких встреч Шолохов рассказал о судьбе мальчика. Сталин распорядился произвести перерасследование. Тяжких больных тогда не отпускали, не амнистировали, а, как тогда говорили, — актировали. И вот следователь готовил материал на актирование. И надо же было такому случиться, что у этого следователя инфаркт и он умирает. Назначили другого следователя, и пришлось начинать сначала. Дело сильно затянулось, но все-таки он составил заключение об освобождении мальчика. Тоша вернулся домой уже на последнем градусе чахотки. Тут началась война. Все мои три брата пошли на фронт, а я должна была везти маму (она болела) из Москвы в Уфу. Приехали туда — и вдруг узнаю, что Андрей Платонович тоже в Уфе. Я нашла их адрес, пришла к ним в холодную комнату. Он сидел с Марией Александровной, не зная, что делать дальше. Но он там стал заниматься башкирскими сказками. Это его интересовало, а потом надо было на что-то и жить. Вскоре он уехал на фронт.

На какое-то время я его совсем потеряла. Прошли годы. И вдруг Платонов позвонил и сказал, что хочет прийти ко мне. Я была очень рада. Он пришел истомленный, больной. Сын уже умер. У самого Платонова открылся процесс в легких. Я работала тогда в президиуме Академии наук. Он принес мне сказку «Финист — ясный сокол» в своей обработке, вышедшую в Детгизе, и стал просить, чтобы я достала ему лекарство из Америки: тогда у нас против туберкулеза лекарств не было. Но что я могла сделать? У меня тогда никаких влиятельных знакомых не было. Из президиума Академии наук кто-то ездил в Штаты, но очень мало, и это люди совсем не моего круга. Я их не знала никого и не могла помочь.

Платонов остался в моей памяти как необыкновенный человек. Я бывала у него дома. В комнате стоял большой письменный стол. Он во все времена писал, хотя надежды на публикацию не было. Писал он карандашом на листах простой белой бумаги. Под столом у него стояла из ивовых прутьев большая бельевая корзина, и он эти листы бросал в корзину. Но когда предоставлялась хоть малейшая возможность что-то опубликовать, он доставал эти листы и начинал их редактировать, тщательно выверяя каждое слово. Все-таки те рассказы, те вещи, которые он публиковал сам, весьма отличаются от посмертных публикаций. Печатали его редко, где-то, что-то, чуть-чуть... Но я помню, еще перед войной у него были антифашистские рассказы. Он давал мне читать свой «Мусорный ветер» — антифашистский рассказ — и с недоумением разводил руками: «Не печатают, ведь это антифашистский рассказ». (Очевидно, речь идет о рассказе «По небу полуночи». — Ред.) Это было время, когда Сталин с Гитлером заключили договор, когда Молотов целовался с Риббентропом, и, конечно, антифашистские рассказы тоже не могли быть напечатаны. Шолохов ему помог, благословил своим именем обработку русских народных сказок. Они так и выходили, где на титульном листе с именем Платонова стояло: «Под общей редакцией Михаила Шолохова». Этим Михаил Александрович давал возможность публиковать хотя бы сказки. После войны появились «Башкирские сказки» в обработке Платонова. Уже после войны он напечатал в «Пионерской правде» маленькую сказку «Две крошки». Крошка пороха и крошка хлеба: что важнее для людей? Через несколько дней в «Правде» был напечатан разгромный фельетон Рябова «К вопросу о порошинке». У меня есть эти вырезки — сказка Платонова и фельетон. Это был убийственный удар. Что, мол, это пацифизм, что ложь, что это нельзя для детей...

Хотя надо сказать, громили Платонова все время. После войны в «Новом мире» он опубликовал рассказ «Возвращение» (тогда он назывался «Семья Иванова»), и критик Ермилов страшно долбил его за этот рассказ. В общем, каждая вещь, которую удавалось напечатать, вызывала злобную ненависть в печати, следовал настоящий разгром. И фельетон Рябова в «Правде» — это было последнее, что Платонов прочитал в печати о себе. Его имя затем появилось уже лишь в некрологе. Правда, я его не видела, потому что в это время была в лагере, далеко на Севере. Газеты к нам стали поступать только в 53-м году.

Когда я вернулась, то обнаружила, что у меня чудом сохранились все книжки Платонова. Маме не на что было жить, и она продавала мои книги. Правда, сохранила книги Пастернака, которые у меня были, и все книги Платонова. Я счастлива, что они у меня остались. Счастлива и тем, что один из самых прекрасных русских писателей одарил меня своим доверием. Его «Чевенгур» (подумайте, написанный в 1928 году!) сейчас дошел до людей — через 60 лет! Его «Ювенильное море», «Котлован» написаны еще в тридцатые годы и пришли к нам, и стали необходимы. Мы поняли, каким богатством обладаем, потому что эти произведения о великом народе, это предупреждение о том, что подчинение диктатуре ведет к вырождению, гибели. Это писатель не легкого чтения, это писатель глубоких мыслей, глубоких чувств и великого мастерства. Великого! Так, как писал Платонов, не писал никто.

Одна из малых планет, открытая недавно Крымской астрофизической обсерваторией, названа именем Платонова. Конечно, это очень знаменательно, потому что для мира Платонова нет границ. И теперь вокруг Земли вращается кусочек мирового вещества, небольшая планета, которая называется «Платонов».

Публикация Вячеслава Орехова