ГлавнаяМатериалыК биографии → В. Кораблинов «Встречи с Платоновым»

В. Кораблинов «Встречи с Платоновым»

В составе Андрей Платонов: Воспоминания современников: Материалы к биографии. Сборник. — М.: Современный писатель, 1994. С. 18–22.

Впервые: Кораблинов В. Встречи с Платоновым. — «Подъем», 1974. № 6. С. 140–142.

Речь пойдет о годах давних, 20-х, когда были эти встречи. Я виделся с ним не часто, от случая к случаю. Ничем значительным знакомство наше не ознаменовалось, и про то нечего было бы и вспоминать, если б он не был Андреем Платоновым.

В этом большом писателе и необыкновенном человеке нынче нам всё интересно — жест, взгляд, интонации голоса. Любая подробность, пусть даже на первый взгляд не стоящая внимания, в будущем может оказаться полезной и нужной при создании подробной биографии, которой, к сожалению, пока еще нет.

Академику Павлову был свойственен жест, запечатленный на прекрасной нестеровской картине: крепко сжатые, выброшенные на стол кулаки обеих рук. Жест как бы ставит точку после слова, завершающего высказанную мысль.

Пронизывающий взгляд толстовских глаз обжигал собеседника, буравил его насквозь.

Известен горьковский окающий басок и шутливое присловье «черти клетчатые».

У Платонова я не замечал какой-то особой, свойственной только ему жестикуляции. А вот взгляд и еще как смеялся — запомнилось отлично. Как сейчас, вижу ласковую кротость его внимательных глаз, добрую улыбку; и вдруг враз — взрывом — смех, но не громкий, не раскатистые, как бы приглушенный, зато такой веселый, от всей души, словно приглашающий разделить с ним веселье. Но — никогда пустое зубоскальство: поводом для смеха всегда бывало что-то значительное, именно человеческого смеха достойное.

Из присловий же запомнилось часто им в двадцатых годах повторяемое, обязательное подернутое усмешкой:

— Надлежащие мероприятия...

Должен предупредить, что, во-первых, вспоминаю Платонова молодого, примерно двадцатитрех-двадцатисемилетнего, того, какой еще не был особенно известен как писатель; а во-вторых, что вспоминаю по впечатлениями своей юности. Разница в годах — семь лет — значила немало, он был взрослый человек, я — мальчишка.

Первый раз мы встретились в редакции газеты «Воронежская коммуна». Был тысяча девятьсот второй год.

С робостью, даже, верней сказать, с трепетом вошел я в крохотное помещение старой редакции. Она располагалась во дворе, над типографией. Маленькие, тесные комнатки были пропитаны дивными запахами типографской краски, наборных касс и переплетного клея. В первой, самой большой комнате, сидело и расхаживало множество народа.

— Чего тебе, пацан? — насморочным голосом спросил сидевший близко к двери, чудной, вихрастый человек в голубых обмотках и довольно грязной солдатской шинели.

Я сказал, что принес стихи для альманаха «Зори».

— Эй, Бахметьев! — крикнул чудной человек (это был известный фельетонист Погорельский, писавший под псевдонимом «Старый Френч»). — К тебе тут со стишками...

Бахметьев... В те годы это имя часто встречалось на страницах «Воронежской коммуны». Он взял мои листочки и стал их просматривать. К нему подошел кто-то похожий на рабочего, коренастый, крепкий, в сильно, до белизны потертой кожаной куртке. Из-за плеча Бахметьева мельком заглянул в рукопись и произнес, усмехнувшись, одно лишь слово:

— И-ма-жи-низьм...

С мягким знаком произнес. И отошел в сторону, занялся разговором еще с кем-то.

Этот, в кожаной куртке, был Андрей Платонов.

 

Я так и не понял — что это, мягкий знак? В похвалу или осуждение?

Стал я сочинять для газеты много, больше частью так называемые «агитки». Тут всякое пестрело — и про сельскую кооперацию, и про Чемберлена, и безбожные частушки. Постепенно перезнакомился с воронежскими газетчиками — Б. Бобылевым, Г. Плетневым и другими.

Конечно, не раз встречался и с Платоновым, иногда, наверное, случалось и словом перекинуться. Но я был робок, застенчив, разговоры со взрослыми переносил мучительно.

Один раз я шел в редакцию, а он — оттуда. Столкнулись в дверях. Я вежливо, почтительно поклонился. Он негромко, по-своему, по-платоновски, хохотнул:

— Значит, говоришь, нету бога? — и пошел себе дальше, словно и не было меня на его пути.

А я, чую, так покраснел, что аж в пот ударило. Дело в том, что как раз в сегодняшнем номере были напечатаны какие-то мои антирелигиозные стишки. И если при первой встрече насмешливый мягкий знак в слове имажинизьм мог относиться не ко мне лично, а к самому имажинизму, то этот убийственный смешок насчет бога ясней ясного говорил, что стихотворное упражнение мое — дрянь, халтура, пустозвонство. Не знаю, так ли это было, но тогда я понял именно так.

В тысяча девятьсот двадцать четвертом году нас, молодых, юных, а еще лучше сказать, зеленых, собрал в кружок Павел Леонидович Заговорский, человек золотой души, умный и тонкий ценитель литературного художества1. Сперва это были домашние «четверги» в тесном кабинете Павла Леонидовича, вечера с чтением стихов и обязательным чаем с бутербродами.

Нас немного было, всем нам в среднем насчитывалось не больше как по семнадцати, и каждый из нас, разумеется, был полон надежд и планов самых дерзких, самых несбыточных. Как посмотришь сейчас с верхушки своих семи десятков — ну, чистые воробьи! Все мы чиркали с чужих голосов, может быть, и не без приятности иногда, но были еще птенцы, несмышленыши.

И вдруг однажды к нам пришел Платонов. Последний год он работал в губернском земельном управлении, много разъезжал по воронежским селам. Не могу сказать, каким образом он появился в нашем довольно замкнутом кружке, но одно помню: приход его был неожидан. Все та же, потертая до белизны куртка, грубоватые рабочие руки, все тот же негромкий голос и добрая улыбка. Может быть, только какая-то усталость появилась в глазах, да кожанка еще белее сделалась.

Степным, вольным ветерком повеяло в уютном кабинетике, уставленном книжными полками. Горьковатым духом полыни повеяло и машинным, что ли, маслицем... Чуть ли не в эту самую пору строил он первую в нашей губернии сельскую электростанцию, много и вдохновенно работал над претворением в жизнь великого ленинского плана электрификации страны.

Скромно примостившись в затененном уголку, внимательно слушал наши стихи. Задумчиво, с доброй улыбкой, говорил о них. В его суждениях чувствовались сердечность, искренность и хоть и строгость, но доброжелательство.

Из того, что мы прочли в этот вечер, он многое беспощадно раскритиковал, а ведь никто не обиделся: что ж, верно, поэзия наша была комнатная, ребяческая, наступало время взрослеть.

 

А потом он достал из кармана куртки пачку узеньких листков и прочитал нам свой рассказ. Я не помню, как он назывался. Там говорилось о возчиках, заночевавших на постоялом дворе. Как они, убрав лошадей, зашли с мороза, обогрелись, сели ужинать, маленько выпили, потолковали о своих деревенских делах и полегли спать. И все. Но мы сидели ошеломленные. Меня поразило то, что он прочитал, я принял его рассказ как стихи, хотя слова были самые простые, обыкновенные, и фраза связывалась просто, обыкновенно, но, кажется, эта-то наивная простота, эта обыкновенность и делали платоновскую прозу особенной, поэтической, необыкновенной.

Он заглядывал на наши «четверги» еще раза три-четыре, но читал не всегда. Зато много и с увлечением говорил об электричестве. Это была тема государственной важности, об этом часто и много печаталось в газетах. Но там, в газетной деловитости, в цифрах, в технических терминах, трудно было разглядеть поэзию самой великой идеи. А в устных рассказах Платонова обыкновенные, все те же, что и в газете, слова становились в такой ряд, что какой-нибудь даже кустарный движок на безымянной сельской речке делался подлинной поэзией электричества.

На конкурсе журнала «Красная нива» рассказ Андрея Платонова «Бучило» получил первую премию. Это было в середине двадцатых, а когда — точно не скажу2. К этому времени кружок наш разросся, из тихого Павел Леонидычева кабинета мы выбрались «на люди», в клуб работников просвещения (Рабпрос) и стали называться «Черноземом».

Как и прежде, собирались по четвергам, и вот в один из четвергом пришел Платонов. Разумеется, все мы полезли к нему с шумными поздравлениями. Он смутился, попытался перевести разговор на другое, избавиться от слишком назойливого внимания («Да ну вас, есть о чем толковать!»), но понял, что это не так-то просто. И тогда решительно повернул к выходу и, сославшись на какие-то неотложные дела, ушел из клуба.

Потом он уехал в Москву, и мы встретились с ним уже в году, кажется, двадцать седьмом.

Я тогда помчался в столицу за славой — в дырявых штанах, без копейки, с одним энтузиазмом. В Москве меня приютили наши воронежцы, сперва Борис Бобылев, а затем — Андрей Новиков, талантливый писатель-сатирик, нынче уже совершенно почти забытый. Он был очень дружен с Платоновым, который часто захаживал в крохотную пятиметровую комнатушку Новикова. Оба тогда много и увлеченно работали: Платонов писал свой знаменитый «Город Градов», а Новиков — «Причины происхождения туманностей», отличные, яркие сатирические повести, направленные против зарождавшегося в годы нэпа бюрократизма. Читали друг другу отдельные главы, тут же сочиняли смешные канцелярские истории, вспоминали нелепые чиновничьи словечки. В это время и народилось ядовитое платоновское выражение — «надлежащие мероприятия», которое с особенным смаком любил он вкрапливать в повседневных разговорах.

Помню характерные платоновские негромкие взрывы смеха, астматический, сипящий, короткий хохоток толстого мужиковатого Новикова.

Вместе они сочиняли эпиграфы к новиковским «Происхождениям туманностей». При мне такое сложилось, например, смешное двустишие-эпиграф.

Егор парень был таков —
Сами знаете, каков!

Потешные стишки приписывались выдуманному автору — поэтику Ивану Жамкину.

Сейчас кляну себя за то, что не запомнил, не записывал все говоренное на этих вечерних литературных посиделках двух интереснейших писателей. Что же сделаешь, молод был, зелен, дурацкие мечтания о собственной славе одолевали. Еще бы, в «Новом Лефе», у Маяковского, напечатался; в «Красной нови»... Куда там! Совестно вспомнить.

В тысяча девятьсот двадцать восьмом году был близок к издательству «Молодая гвардия». Если мне не изменяет память, Платонов работал там в редакции художественной литературы3. К этому времени относиться моя последняя встреча с ним.

Двадцать восьмой был для меня тяжелым годом: с удивительной ясностью вдруг понял я, что настоящий поэт из меня не получится, что стихи надо бросать. Да меня к ним и не тянуло, как прежде, я легко обходился без них. И я собрался уезжать домой, в Воронеж, несмотря на то, что уже как-то прижился в Москве, мог сносно зарабатывать по разным ведомственным редакциям. Будущее Никифора Ляписа мне было обеспечено. Но не лежала души таскаться по редакциям с «Гаврилиадой».

Темным-темна показалась мне жизнь.

Вот тут и я встретил Андрея Платонова. Где? Не помню точно, но кажется, у Новикова.

— Ну что, Кораблинов, — среьезно-сочувственно спросил он, — слыхал, ко двору собираешься?

— Да вот... — неопределенно промямлил я.

— А если все-таки делом заняться? Приходи-ка к нам в издательство, работенка найдется.

Он, видимо, хотел по-человечески помочь мне, но я, уязвленный словами «делом заняться» (как будто то, чем я занимался до этих пор, было безделье, пустяк), глупо замкнулся на все замки и сказал уничижительно:

— Куда уж мне...

Он пожал плечами: ну, гляди, мол.

Больше я его не встречал.


1 Заговорский П. Л. (1892–1952) — психолог, краевед, профессор Воронежского университета. В 20-е годы в Воронеже много занимался литературной и общественной деятельностью.

2 «Бучило» (первоначальное название — «Приключения Баклажанова. Бесконечная повесть» — «Воронежская коммуна», 1922, 10 сентября) был послан Платоновым в журнал «Красная нива» на конкурс рассказов. А. Платонов получил одну из премий (не первую), и рассказ был опубликован в № 43(26 октября) за 1924 год.

3 А. Платонов в эти годы сотрудничал с издательством «Молодая гвардия» как автор (в 1927 году там вышел сборник «Епифанские шлюзы», в 1928-м — книга «Луговые мастера»). О факте работы Платонова в редакции ничего не известно.